Белоруска Марина Шаптуренко 25 лет была научной сотрудницей Института генетики и цитологии НАН и доктором биологических наук. В 2021 году из-за давления она уезжала из Беларуси на три месяца в отпуск. Вскоре стало понятно, что вернуться домой получится не скоро. Марина начала искать работу в Германии, одновременно с этим переживая развод, воспитывая детей и осознавая потерю статуса. Что у нее вышло, она рассказала медиа “Суполка”.
«Математика казалась слишком мужской»
Марина родилась в семье родителей с математическим и физико-математическим образованием. Отец всю жизнь преподавал, мама работала инженером-программистом. Отец мечтал, чтоб и дочь была математиком, но Марине она казалась слишком сухой, «мужской» наукой.
— Зато мне всегда нравилась биология. Я не была слишком усидчивой в школе, но обожала передачи о животных. Биология представлялась мне чем-то связанным с путешествиями, новыми местами, открытиями.
Когда пришло время поступать, Марина просто спросила себя: что ей действительно нравится? Ответ был прост — биология. И хотя оказалось, что биология далека от путешествий и открытий, белоруска чувствовала себя эффективной в профессии и на своем месте.
Как руководство “помогло” написать докторскую
Марина была членом ученого совета. По ее словам, непосредственный руководитель воспринимал ученую как конкурента. Поэтому во время второго декрета ее оттуда исключили:
— Всё произошло очень быстро: я родила, и буквально через две недели узнала о приказе. Меня это сильно задело. Я была в декрете, не могла сразу вернуться к работе, и вдруг ясно поняла: если я ничего не сделаю, меня просто вытолкнут. Тогда я в один вечер села и написала план докторской диссертации.
План она отправила академику Любови Владимировне Хотелёвой, которую Марина называет проводником в науке и близким человеком. Та ответила: «Здорово. Давай делать». В докторской Марина видела защиту, которая обеспечит независимость в науке и, в частности в Институте. Уже через пару месяцев Шаптуренко вышла работать на полставки, а в ученый совет вернулась после защиты докторской.
«Меня ловили по статьям, хотя я работала по выходным»
Из-за открытой позиции Марина получила два выговора.
— У меня не существовало понятия «нерабочего времени»: я забирала материалы домой, писала, обрабатывала данные, приходила в выходные, если нужно было готовить статьи.
При этом я была руководителем секции естественных наук в Госкомитете по науке. Были постоянные отлучки: заседания, конкурсы, утверждение или отклонение проектов по разным программам. Да, учёный — это немного творческая профессия. Возможно, я где-то позволяла себе вольности. Но именно за это меня и пытались формально «поймать» по статье, с попыткой уволить.
Под давлением обстоятельств Марина приняла предложение работы от зарубежных коллег и решила уехать в июне 2021 года. Пыталась оформить неиспользованный отпуск — накопилось три месяца. Подписывать его не хотели, но пришлось:
— Через эти три месяца Марина и планировала вернуться — хотя бы проведать родных. “Я не могла представить, что эта репрессивная машина заработает до такой степени, что возвращение станет невозможным”, — говорит она. Заявление об увольнении написала на всякий случай и оставила коллеге. Он передал его в последние дни официального отпуска. Так в августе 2021 года ученая ушла из белорусской науки. Свой отъезд Марина называет результатом работы системы, которая выплевывает тех, кто мыслит самостоятельно, свободно и не встраивается в ее рамки.
Побег в никуда
После отъезда Марина воспользовалась зарубежными контактами. Небольшая частная фирма в Германии — мануфактурное производство соков и алкоголя — получила грант от ЕС на мониторинг и сохранение биоразнообразия старых плодовых садов. Им нужен был биолог.
“Понятно, что без рекомендаций такую работу получить было бы почти невозможно — просто прийти «с улицы» и выиграть конкурс. Но меня порекомендовали. И руководство фирмы очень прониклось ситуацией: тогда Европа внимательно следила за тем, что происходит в Беларуси”, — рассказала она.
Кроме мониторинга садов, в маленькой фирме Марина освоила бухгалтерию, стояла за кассой. “Сейчас я говорю об этом без стеснения, но в первый год эта мысль меня буквально душила. Пережить “падение” социального статуса было очень тяжело. Внутри всё сопротивлялось: «Я же доктор наук! У меня ученые советы, звание доцента, публикации в мировых изданиях… как я здесь оказалась?» — вспоминает Шаптуренко.
Терапия морем, суд и “вычищенное” резюме
Позже компания обанкротилась из-за “отголосков” пандемии. Марине пришлось искать новое место и переезжать на север Германии. Работу биологом найти не удалось. В памяти остались маленький поселок у моря, слезы на берегу и поддержка природы.
Потом был переезд в район университетского города Грайфсвальд. Марину пригласили в стартап с постсоветскими корнями. Вскоре выяснилось, что владельцы хотели поскорее перепродать стартап вместе с биологом «в комплекте». План не сработал, деньги закончились. Марине не платили, но уволить отказывались. Пришлось идти в немецкий суд — ученая победила, уволилась и получила выплату задолженности от государства.
Спустя два года жизни в Германии Марина поняла, что ее резюме с регалиями доктора наук делает ее Overqualified — «слишком квалифицированной», а значит, дорогой и потенциально «неудобной». Шел отказ за отказом. Тогда она пошла на радикальный шаг: полностью переписала резюме, оставив лишь «бакалавра с большим опытом работы в науке». В итоге получила контракт на два года — на производстве в лаборатории контроля качества.
— Для меня это стало временем становления и окончательного принятия своей мигрантской истории. Именно там я осознала: я не смогу перевезти в Германию свое профессиональное прошлое из Беларуси. Его нельзя просто взять и «приклеить» к новой жизни. Мне нужно строить что-то абсолютно новое. Но за это время я открыла в себе драйв к обучению. Новые люди, другая среда, программы, методы — пусть простые, но те, которыми я раньше не занималась.
Высокая зарплата и изматывающая работа
Работа в лаборатории была довольно рутинная. Изо дня в день там применяются одни и те же методы. В Беларуси мозг Марины был занят 24 часа в сутки: анализ данных, поиск решений, результаты. “Оглядываясь назад, я понимаю, что моя семья и дети тогда страдали от моей вечной вовлеченности”, — рефлексирует биолог.
Здесь же во время рутинных задач она учила немецкий язык, думала, анализировала жизнь. 31 января 2025 года контракт истек. Хотя зарплата была намного выше средней по Германии, работа по сменам изматывала — биолог говорит, что платила здоровьем и временем с семьей. Теперь она готова к новым предложениям.
Стеклянный потолок: почему наука в 50 осталась в прошлом
Уезжая из Беларуси, Марина думала, что вернуться в науку будет возможно. Оказалось, это было очень оптимистичное предположение. Причина в том, что в Германии совершенно другая система.
— Я ходила на собеседования, подавала заявки как обычный научный сотрудник, без титулов и регалий. Я видела, что нравлюсь людям, им интересен мой опыт, они видят во мне специалиста. Но при прочих равных условиях здесь всегда выберут немца. К нему больше доверия, он «свой», он понятен, он продукт этой системы.
К тому, есть нюанс с возрастом.
— В Германии науку делает молодежь. Если в этой системе ты не достиг звания профессора к 35-40 годам, академическая карьера практически невозможна. Возможен другой путь — работать исполнителем в частных фирмах/стартапах или организовать собственное дело, если есть идеи и способности их продвигать, искать инвесторов.
Жизнь среди «советских» немцев
Марина живет в Мекленбурге-Передней Померании. Это север, бывшая ГДР — аграрный край, где молодежь уезжает на запад, а оставшиеся во многом напоминают советских людей. Здесь нет белорусской диаспоры, Марина живет в абсолютно немецком контексте. Приняли ее “тепло”. Например, соседка одолжила 1500 евро для переезда в новую квартиру со словами “вернешь, когда сможешь”.
— Конечно, сейчас всё сложнее: из-за войны жизнь подорожала, налогоплательщики устали от огромных финансовых потоков, идущих на поддержку мигрантов. Это тяжелый вопрос для общества. Но на личном уровне люди по-прежнему готовы помогать, — рассказала Марина.
Сама Марина тоже заново открыла себя, стала легче идти на контакт и начала острее чувствовать “чужую беду”.
Новая страна — новый гардероб
Изменения пришли и в гардероб. Марина привезла вещи, в которых ходила на ученые советы, а попала на производственную фирму, где нужно топать по полям. Пришлось привыкать к джинсам.
— Всё зависит от круга общения, но в целом немцы одеваются гораздо проще. В Беларуси я бегала на шпильках, я обожаю каблуки! Но в Германии на них ходить физически невозможно — здесь повсюду мощеные дороги. Это, пожалуй, главная причина, почему немки выбирают удобную обувь: кроссовки, лоферы. Обувь может быть очень дорогой, но она всегда функциональна.
В какой-то момент Марина поняла, что в новой среде перестала пользоваться помадой, хотя в Беларуси это было невозможно. Для себя она нашла компромисс: одевается просто, но элегантно. Говорит, белорусок и украинок в Германии видно сразу — они “привыкли быть красивыми”.
— В западном научном мире статус не подчеркивают одеждой. В университете часто невозможно отличить студента от молодого профессора, все в тех же джинсах и худи. Мои соседи — замечательная семья, оба профессора математики. Они одеваются максимально просто, дружат со студентами, ходят на те же вечеринки.
Благодаря немецким друзьям начала изучать бридж. Это не только возможность более глубокой интеграции, но и просто увлекательное занятие.
Как ученый смотрит на “био”-продукты
Вопреки мифам о пиве и сосисках, в Германии оказалось много вегетарианцев и тех, кто предпочитает продукты «био». “Это не просто модное слово, а жесткая сертификация. Я сама работала в аграрном регионе и видела эти биополя — всё по-честному, без химии, только натуральные удобрения. В Германии поля практически не отдыхают, севооборот идет круглый год. Чтобы почва не истощалась, используется огромное количество химии — удобрений, пестицидов, гербицидов”, — рассказала ученая.
Теперь она сама выбирает биопродукты как инвестицию в здоровье. Кроме этого, нашла русские магазины, попробовала марку «Довгань» и перестала лепить пельмени самостоятельно. Но для сырников ищет “наш” творог.
Сексуальное образование в Германии
Дочь Марины в прошлом году закончила колледж. Отличие белорусской и немецких систем — в последней нет “перегруза” предметами «для общего развития». Сын учится в платной гимназии в Грайфсвальде, принадлежащей частной клинике. Уроки химии и физики проходят в оснащенных лабораториях — ученикам позволяют самим ставить эксперименты.
— Мне нравится, что у сына есть социальные уроки. Им рассказывают, как распоряжаться финансами, как взаимодействовать в обществе, как решать конфликты. Но больше всего меня поразила тема сексуального воспитания. В восьмом классе, когда сыну исполнилось 14 лет, их повели в медицинский центр. Мальчиков и девочек разделили, и очень подробно, без стеснения, рассказали о безопасности и контрацепции. Мой сын пришел домой в восторге, а я, признаюсь, была в легком шоке от такой открытости.
Парень, не будучи любителем чтения, от корки до корки прочитал четыре брошюры о сексуальном здоровье на немецком.
— В немецком обществе очень много принятия. Все эти игры пропаганды в Беларуси и России против «иного» образа жизни здесь кажутся бессмысленными. Я уверена: процент гомосексуальных людей одинаков везде, просто на Востоке это скрывают, а здесь на этом не акцентируют избыточного внимания. <…> Важно, чтобы подростки знали о безопасности, о защите от заболеваний. Это вопрос здоровья нации, а не идеологии.
В Беларуси остались только корни
Парадоксально, что «капиталистическая система» в социальном плане оказалась “невероятно развитой” и дала Марине ощущение защиты. Но она готова вернуться в Беларусь хоть “завтра”.
— Пока сын учится, я буду крепко связана с Германией. Дочь уже встала на свой взрослый путь здесь. Но для себя в будущем я вижу только одну возможность — вернуться домой. Несмотря на то, что в Беларуси у меня не осталось ни собственности, ни имущества, только корни, которые уже в прямом смысле в этой земле, я не представляю себя иначе. Я беларуска, и это навсегда.
